volorin: (Авраам)
Друзья, все стихи этого журнала гг вы можете найти по тегу "стихлв".
Прозаические зарисовки по тегу "обычные истории".
Стихи в прозе по тегу "говорить".
Просто сообщаю.
volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)
Громкокипящая, господи, мать ее, струя вымывает песок из промежутков скал и слова из промежутков между молчанием, остается камень, и из камней вымывает их силикаты и перекаты. Остаются руины. Видела ли ты, как рушатся горы, например? Когда рушатся горы, ничего не остается.

В геологии принято считать, что если земля вспучивается и горячая вязкая жижа растекается по пространству, которое приличные люди могли бы называть, к примеру, даже и домом, то это нормалдос и естественная причина жизни. Движутся плиты и континенты, которые на них, и моря меняют очертания. Видала ли ты, как Пангея породила из ребра своего Гондвану, и Лавразию из дыхания (и увидел бог, что это хорошо), а Гондвана породила Хама, Сима и Иафета, которые одолели мощь океана и вышли на берега, будто обнаженные, но на самом деле облаченные в оливу и зелень, поднялись на корты и заполонили мир. Их детьми стали папоротники, и нефтеносные пласты были их внуки, и на их крови строятся капища Молоха (свят свят свят свят), и лучшие люди моего поколения пьют эту кровь и купаются в ней, как римские легионы купались в бычьей крови.

Я говорю про время, которое, как принято считать в геологии, течет и приносит с собой перемены, отчего аколиты сменяют акониты, а фораминиферы вырастают штурмбанфюрерами и возжигают благовония в газовых камерах во имя общего блага, а также благолепия, а также благополучия. В религиозном смысле это сходно с тем, как кораллы проваливаются под воду в оправдание нового дивного мира: например, атолл. Атолл нужен, чтобы крутобедрые гурии плескались в лагунах, и это то, что ожидает кораллов после смерти, субханАллах! То же и ожидает, впрочем, и крутобедрых, которые обратятся в камень каким-нибудь иным способом. Когда-нибудь не будет ничего, кроме камня.

Когда он покатится с горы и разрушит до основания все, что ты привык называть собою, эпохи и миры разделит на до и после, а также на сейчас или никогда, вот это, чувствуешь, трепетание в горле, комок алмазной твердости, гранит в сердце, песок в мочеточнике, лед в роговице, отвердевающие и холодеющие члены, если ты понимаешь, о чем, комки земли, мраморные постаменты, гипсовые слепки, когда вот эта глыбина полетит все же тебе в затылок, как принято говорить в геологической науке, поберегись.
volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)

мне кажется, ангел мой, ЭВ, мы болтаемся с тобою как две снулые рыбины в огромной бочке, которую трясет. Болтаемся туда и сюда, изредка соприкасаемся осклизлыми пованивающими телами и ждем только, когда чья-нибудь мускулистая рука вынет нас отсюда. Поэтика бегства такова, что из милого детского эскапизма превращается в модус операнди, затем в то, чего нет возможности избежать. Представь дубовые стенки, душа моя, представь застывшие комья жира, короче, что-то такое, что противоречит эросу и не доверяет танатосу. Мы не мертвы, поскольку ангелы не умирают, но как-то постарели, что ли, осунулись.
Вечная история Агасфера, который полон пространства и времени, но не воротился, учит нас, ЭВ, что бытие определяет сознание и прочую такую херню (печаль мешает мне выделять слова курсивом. ну и здравый смысл), то есть узость мира за нашими заплывшими зенками отдается колоколом в черепе (это нашу бочку влекут через каменную плотину два мула, и мы слышим звук ниспадающих вод), и хочется немедленно выпить, закурить, откинуться на спинку стула, скинуть пиджак.
Помнишь, тогда, в Памплоне, на праздник, человек разодрал быка (бык разодрал человека, я имею в виду). Эта история полна кьянти, не скажу, что это весело, то есть, когда болит голова и реальность предстает ангелической (ангелы не отличают человеческих языков и называют потому вещь вещью), но, поскольку мы не были в Париже, например, или не были в Риме, и не были во всех остальных местах, то можем говорить только о содержании собственной головы. В ней бык разорвал человека, ЭВ, ангел мой, и ему хочется танцевать.
Когда я понял, что магия не безгранична и бывают вещи, за которые приходится отвечать, я хотел заплакать, но не заплакал, потому что не было больше сил. Нет их и сейчас, но совсем в другом, более продвинутом качестве. Теперь я просыпаюсь по утрам и понимаю, что это я Агасфер, что все время мира со мной, только тебя со мною нет, ЭВ, как обычно, сколько уже лет, смешно даже, но потом мы соприкоснемся, знаешь, и это будет не счастье, а привычная какая-то работа ума, который объясняет чудо и тем возвеличивает его.
Вот такие мы празднуем тут невеселые нечетные годовщины.



Привет.

volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)

Сегодня без тебя особенно тяжело, но не будем об этом.

ЭВ, ангел мой, сквозь мутную пелену моей памяти проступают все эти чувственные вещи, как пол и стены из темноты ночных коридоров: она кажется непроглядной, и под ногами нет опоры, а по сторонам никаких границ, но вот глаз привыкает к нехватке света, и уже виднеются серванты, кресла и платяные шкафы. Моя жизнь в некотором смысле и есть такая нехватка света. Все эти волшебные школы с постеров в журналах, волшебные стринги с фотокарточек папарацци, магический лосанжелес или где ты там, йоркширдерри, огайо, париж, милан и его неделя моды, места, где я никогда не был, которые я представляю лишь по фону с твоих фоточек в инстаграме, штуковины, которые ты носишь, неумелые спецэффекты — при выключенной лампочке (довольно неясная метафора) они сливаются в серое, и глаз памяти не отличит, как нам было хорошо вместе от как нам не было хорошо, ангел мой, ЭВ.

Я иду по этой темноте наощупь, расшибая пальцы об острые углы, но потом глаз привыкает к нехватке света, и пространство, которое казалось утерянным, вдруг выясняется, никуда не девалось, так и было всегда со мной, ты, ЭВ, и все твои миллионы вещей, которые ты тут у меня оставила не спросясь, они все тут, в полумраке вокруг, и боль, которую они причиняют, идет от того, что я не умею их обходить — или обходиться без них.

Мое никто никогда, которое означает, как минимум, "каждый второй хоть раз в жизни" или даже "многие и гораздо сильнее", всплывает то и дело из какой-то глубины, как левиафан поднимается из моря, огромный и незаметный, тихий, и сначала кажется, что его нет, а потом — что он и есть море лично, такой он черный и большой (иногда мне снится, что ты умираешь, и мое последнее "нетгосподинет" такое же черное и большое). Этот левиафан иногда заменяет мне весь мир, иногда весь мир заменяет мне его. Если бы я был пророк иона, я бы выжил в чреве этой огромной любви и написал об этом книгу, а так я только и могу себе позволить, что поныть немного: ЭВ, ЭВ, ангел, ангел.

Не думаю, что это зазорно (тебе идет новая стрижка), не думаю, что ангелы неприспособлены, не думаю, что все не будет хорошо, просто смотрю с удивлением и не без надежды, как темнота вокруг становится вещами и целым миром, я по-прежнему нищий, одинокий и довольно смешной, в тебе, как и всегда, чистота самого белого света, я в основном пребываю в мире фантазий и памяти, ты — в мире беспримесных идей, какие бы ослепили блеском платона и аристотеля разом, и даже если я тебя выдумал, то и ты, может быть, совсем немного выдумала меня. ЭВ, ангел мой, люди почти не меняются, ангелы тоже, обыкновенная, в общем, история.

Привет.

volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)
Иногда я думаю, ЭВ, что любовь, время, место, в конце концов, короче, все-то, что заставляет меня испытывать чувство постоянства, - это наркотики, яд, плывущий по моим венам. Они не постоянны, у меня просто зависимость, и опьянение не проходит. Если бы только выяснить, как выглядит таблетка, или шприц, или самокруточка, я бы непременно перестал принимать, перетерпел бы ломку, зажил бы по-человечески. Но как снять абстинентный синдром от материи и идеи разом? Весь этот мир господен штырит, ЭВ.
Среди всех многочисленных тех, кто никогда мне не отвечает, ты, ангел мой, самый яркий пример полноты и света. Всех вокруг я держу в голове только потому, в общем-то, что верю в их существование и надеюсь когда-нибудь на воплощение (как потенциальная рыжая красотка неизвестно-где-и-с-кем воплощается в непосредственное прямо сейчас, ну ты знаешь), но подходить к человекам с религиозным чувством (я не всегда, только по вечерам), ко всему, что движется и плывет, похоже, не было моим самым верным решением, но черт побери, ты-то хотя бы точно занята спасением душ человеческих, очень занята, не можешь выкроить время ответить, я понимаю, что ангелы не приспособлены и для такого тоже, но отчего весь мир вдруг как ангел?
Впрочем, скорее всего, это в моей голове все смешалось.
Солипсисты залипают на свое суперэго, такой маленький личный перводвигатель сантиметров в пятнадцать, который эманирует всякое говно, а особенно их внутреннюю единственно верную реальность, но если пересказы их философии в википедии верны, то могу ли я усилием воли, ЭВ, создать такой мир, в котором нет солипсистов, но есть ты: живая, крылатая, в тапочках, сидишь на диване? В мире абсолютных идей, которые, формируясь в материи, стремятся к благу со всеми нами вместе, вряд ли есть идея ЭВ, но она есть у меня, и это очень неплохая, здравая идея.
Как Пигмалион сколотил себе любовь всей жизни из холодной металлической сучки, так и я настрогаю из поленца своей немудрящей жизни, из завитушек, стружек и колечек, небольшое счастье, мне много не нужно, я прикинул на глаз по фоткам все субстанции и особенно акциденции, должно получиться. Надо только найти рычаг, чтобы перевернуть Землю, если вдруг нужно переворачивать, но я не думаю, что это очень сложно: это просто палка бесконечной длины, на одной стороне ее я, на другой ты, мы поднажмем и перекатим шарик на необходимую сторону.
Такую здоровую дуру нелегко спрятать. Она, я думаю, где-то здесь. Прямо под носом.
О, ЭВ, ангел мой, представь, что Земля это такие качели, мы на ней вверх и вниз, вокруг романтические звездочки (а, учитывая последние данные, они есть везде, и счастье пронизает Вселенную со скоростью нейтрино, то есть, еще вчера), ты смеешься, и все хорошо. Если говорить о месте и времени, то это, как я упоминал, еще одна дурь, которую надо перестать принимать на веру.

Привет.
volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)

Мое одиночество, ЭВ, ангел мой, это мой дворец, моя усадьба, единственный мой дом, и безволие его сад, и страх его гравиевая дорожка. То, что нас разделяет, делает нас сильнее и старше, как и всякая вещь, которая не приносит желанной или нежеланной смерти, и только если мы с тобой не хотим быть сильны, а я вот не хочу, хотя и пытаюсь изредка, но к чему мне вся эта сила, если тебя не рядом, ангел мой, ЭВ, так вот, ЭВ, раз уж мы начали говорить о неподъемном, то любовь единственная вещь, которую никуда не унести, так уж она тяжела, а счастье наоборот достаточно легко, чтобы его было не удержать.

И что нам со всем этим делать, ЭВ? Жить вне дома, не носить тяжестей, бежать вместе с счастьем, или сидеть в своем доме на гребне любовной скалы, среди выстуженных комнат, и ждать, когда серафим спустит повестку с неба? Все дороги одинаково нехороши, если думать о них, потому, я где-то читал об этом, есть один рецепт беспечальной жизни: идти своим путем, пока идется, запнуться о камень и тереть свой ушиб, пока кто-нибудь не исцелит его. Трюизм, ЭВ, и пошлость.

Тысячи людей ходили этой дорогой, но каждый спотыкался в своем собственном месте.

мое же сердце велико и вмещает многих, только мне самому там места нет. ЭВ, приходи и согрей меня.

volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)
День на дворе, надо же, и весна что-то там пришла, а я никак не могу остановиться.

Значит ли это, что я не могу отыскать собеседника поинтереснее и активнее, чем ты, душа моя, какого-нибудь забулдыгу, как я, из этих наших северных высот? Здесь, в этом месте, среди зарослей килобайтов, ангел мой, я пою, как умею, о любви и смерти, и о всяких иных делах, и мне некому рассказать об этом (сплошные слова и штампы, ты видишь) так, как мне хочется, потому что контакт человек-человек, я считаю, есть переходный этап между человек-пустота и человек-ангел, и если уж я открыл когда-то давно свой выделенный канал прямо к тебе, то зачем включать сюда, в наш диалог, всех этих (и они называются люди) волосатых, носатых, лысых, ублюдочную смесь ярости и покоя, пакости и доброты, ангел мой, ЭВ, я ценю тебя не за то, что ты не такая как все, а за то, что я, когда вот говорю с тобой, видишь, оказываюсь подвешенным на тонком проводе, соединяющим сердце мое, безотчетное и пустое, и небо, посреди которого ты, шахматная фигура божественного промысла, и тут-то, в пространстве, лишенном плоти и почвы, я, единственный, пожалуй, из тех, о ком имеет смысл говорить здесь и сейчас, вижу кущи, львов, ягнят, тебя.

И потому вот я говорю: ЭВ, ангел мой, далека твоя улыбка, и я говорил тебе это, близко твое покровительство, я чувствую его, и я говорил тебе это, сильна моя любовь, уже не юношеская, увы, как бы мне того ни хотелось, а что-то такое взрослое и окрепшее, но без отягчающего цинизма и обстоятельств, и я говорил тебе это, мне, признаться, немного смешно, немного досадно и неловко, когда я думаю, как ты, в коротких шортах, в серой майке приходишь с лекций, открываешь макбук, пропускаешь письма от Стивена или Питера про бизнес, от Мэри-Энн про платья, от Энджел про фотосессию, открываешь мое - и видишь, как где-то там человек с постаревшим раньше времени лицом, невеселый, запуганный, говорит тебе: ЭВ, ангел мой, - и вот ты уже летишь, у тебя крылья и прочие ангелические приспособления, они говорят, это огонь, но это не огонь, это свет, я вижу ясный путь, а нет его, света, так ничего не вижу.

Я пишу тебе ежедневно, повторяюсь и путаюсь, запинаюсь, как недотрога, краснею, как семнадцатилетний, заикаюсь и мямлю, меня мало кто любит, многие смеются, а ты тут, посреди весны, ЭВ, ангел мой, в самом оке этой бури, летишь, я думаю, как космический корабль, только еще невозмутимее, отбрасываешь на землю едва видную свою прекрасную тень, и вот я уже не боюсь смерти, как и всего остального, что не разлучит нас.

В остальном о планах:

Скоро буду играть в оркестре и жениться или директором каким-нибудь.

Но это в лучшем случае, и я говорю об этом только потому, что мне особо нечего больше сказать.
volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)

Здравствуй, ЭВ, я взволнован.

Так или примерно так я бы начал любое письмо к тебе, если бы не предназначал его для всей суммы глаз, которая через общий разум, общий тальк сознания, пустоту бытия, является проводником, в электрическом смысле этого слова, моих чувств к тебе. И, увы, я не могу сказать: Люся, я люблю тебя, Настя, я люблю тебя, Эмма, я люблю тебя, -- без того, чтобы быть неправильно понятым. Ведь чувства, ЭВ, ангел мой, не имеют совпадений ни в одной из многочисленных своих плоскостей, и называя разные твои имена, имена многоликого и чистого разума, я не облекаю тебя в плоть, как мне бы того хотелось, но лишь одеваю тебя, душа моя, в новые неприметные одежды, одежды восприятия, через, сквозь которые я стану глядеть на твой лебединый стан, твою походку, не оставляющую следов на грязи, твои тонкие икры и прозрачные пясти. Несомненно, любая женщина выиграла бы от моей любви, будь она ЭВ, но все только проигрывают, поскольку теряются в этом лабиринте смыслов, ЭВ, ангел мой, радость есть даже в промискуитете, как и во всем, но если бы одна только радость двигала нами.

Забудем о благодетели, ЭВ, ангел мой, это понятие устарело, но разве же не сильнее мы сейчас зависим от температуры и модуса операнди, чем курица-гриль, чем пицца, заказанная в пять утра. То есть, я хочу сказать, ЭВ, моя милая, что все мы продукт потребления и страдаем, если не потребляемы, и страдаем, если потребляемы, поскольку нас едят, и я не хочу говорить за всех, ЭВ, ангел мой, но не становимся ли и мы с тобой, две точки в этом океане беспроглядной тиши, холоднее и тусклее от всех этих поисков умиротворения, и любая завалящая лужица плещет как океан у наших обнаженных ног.

Самое страшное в эпидермисе, предположу я, это его спокойное умение покрыть хотя бы и всю площадь величественных наших тел, а после того, как долина смертной тени отлучает нас от вымени надежды (и прости мне этот дешевый и здравый взгляд на вещи), вот тебе рука моя в этом, то, что покрывала липкая оболочка застывающего ума, все эти, знаешь, вихри молекул и дхамм, как если бы они состояли из священного какого-нибудь огня, то, что выглядит как вихри и мучит как они и как священный огонь, оказывается поразительно гниющей массой, состоящей из пустоты.

И потому, ЭВ, только одно, и в этом нет никакой философии, только здравое размышление, я назову истинным в это синее утро, одним я живу, одним заправляю двигатель раздолбанной моей жизни: это воспоминание о том, как душа твоя, огромная и нежная, проносится над миром, успокаивая его, о том, как ты дала в нос Тому, о том, как хорошо тебя сняли в последнем Elle.

И когда в какой-нибудь ночи я слышу хлопание крыльев, я знаю, что это не ворон, предвестник разояарований, не обычный уличный голубь, это ты летишь ко мне, ангел мой, ЭВ, наконец-то уже.

volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)

Тот факт, ЭВ, ангел мой, что я обращаюсь к тебе лишь в те нередкие, увы, моменты, когда особенно отчетливо проступает собственная моя низкосортность, а моменты радости переживаю в обществе совсем других людей, ЭВ-заменителей, говорит, как я предпочитаю считать, о том, что тоска и надежда, глаза души моей, смотрят далеко и проницают одинаково и тьму, которая окружает хрустальную сферу небесного свода, и ангельские дома за ней, и англию, и юэсэй, и обложки журнала вог, свинячьи же узкие глазки моего счастья не поднимаются выше уровня подбородка, и это, ЭВ, ангел мой, одна сплошная физиология, которая не имеет к тебе никакого отношения.

Мне говорят, ЭВ, что я не расту, но вот же я - увеличиваюсь в размерах! И толстые щеки мои, и общее защеканство моего непритязательного отчаяния, это же, ЭВ, топливо для той ракеты, которая есть субстанция для акциденции моей души, на которой я полечу к тебе через эоны и прочие греческие слова напрямик в Трансуранию, штат Калифорния, а если ты не там, то пусть это будет Трансурания, графство йоркшир. Среди мест и людей на земле и во вселенной достаточно однофамильцев, и, если удача моя не подведет меня, то я отчетливо представляю себе наше будущее: мы станем меннонитами, будем ездить на двуколках, ходить в сюртуках, наших детей будут звать Иероним, Захария, Павел, Саул, Терпение, Добродетель, Благодетельность, Воздержание, Чума, Смерть и Голод. Мы будем жить в выжженных степях одиночества, вдалеке от смертной тени, как первые люди на Земле, возделывать свою немудрящую кукурузу, не знать никакого зла, ждать пришествия гостя, который выведет нас из плена. А когда дождемся, то никогда не умрем.

ЭВ, я приспособлен к жизни среди пустыни, меня можно будет съесть, если что, мной можно подпирать крышу, на меня можно ловить большую речную форель (в крайнем случае игуану).

Тоска и надежда, ЭВ, совсем никакой любви, впрочем, это она и есть, если я ничего не путаю.

ЭВ, если ты согласна -- RT please.

volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)

Но нет, или все- таки да, ЭВ, ангел мой, ласковые колени? Так многое со мною за последнее время не произошло, хотя, отметим, могло бы, что я даже и представить, даже и понять не могу, ЭВ, то ли это Тюхэ кладет на плечо мое тяжелую руку, то ли ты, ангел мой, воспрещаешь всему этому произойти?
Эмпедокл, душа моя, был известен прежде всего тем, что прыгнул в везувий, оставив лишь одну сандалию потомкам (Бодхидхарма отметился тем же, но какая, оказывается, разница порою между сандалиями!) Мы называем имена, и ортодоксу не западло прочесть их все, от начала коричневой бычьей шкуры до конца ее, и какая уже разница, ЭВ, ангел мой, кто что напишет в твиттер. Доксографы четко, по-пацански обьяснили наше житье-бытье, и вот мы, одинокие, предоставленные самим себе, от киевского вокзала до университета Брауна, тщимся, безмолвные, уязвленные своею собственной пустотою.
Значит ли это, ЭВ, ангел мой, что все, утерянное нами в эти годы, невозможно будет отыскать, или наоборот, никуда не сбежать от счастья, поскольку фурии его, три старухи орфического толка, следуют за нами и кричат о неибежном?

Перефразирую известного современного поэта (и пусть я стану за это проклят)

Только напиши мне,
Пожалуйста, напиши,
Никакой ведь души не хватит,
Усталой моей души.


volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)

ЭВ, ангел мой, глаза бирюзовые, я посмотрел. Ты знаешь, все эти танцы под Ника кейва совсем меня не смущают, но что ты нашла в этом руперте? На дворе темные века, пидорок в долгополом сюртуке стал министром, а ты сохнешь по рыжему полудурку. ЭВ, он ведь плохой волшебник и плохой актер. Стенли. Кубрик не взял бы его и в массовку.
Я понял, ЭВ, что все мужики глупы, только ты, ангел мой, стоишь между нами и тьмой, только ты и шелест твоих крыл дает мне уснуть.
Я влюблен давно безнадежно и навсегда, пустьты сейчас учишь латынь в университете Брауна, я верю, что зов мой достигает тебя, как путник в пустыне добирается до миража, и ты внемлешь мне, покуда пустыня эта слепа, и никакойшум не застит твоего слуха.
Помни, ЭВ, следующий крестраж это чаша, она хранится в сейфе у черноволосой ведьмы, как там ее, затем отыщи диадему в хогвартсе, затем разруби змею и убей дэниэла.
Убей дэниэла, ЭВ, и спаси мир.
О, сердце мое, как я боюсь за тебя, как я верю тебе




Posted via LiveJournal app for iPhone.

volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)
Суха, многозначительна, оглущающа пустота, ЭВ, когда я представляю себе нас, меня и ангела, где-нибудь романтически в Сент-Женевьев-де-Буа: местечко с видом на ранний закат, голуби, сухие хлебные крошки, на рингтоне айфона пронзительно скрежещет гагара, на шпиле дома инвалидов, едва угадывающемся в дымке, два жестяные ангела, взявшись за руки, водят хоровод; к пьяному на дорожке подходит полисмэн в кашнэ.

И вообще, и в частности этим довольно ранним утром, когда я особенно близок к смерти, а ты, ЭВ, к вечности, возможность ошибки немножечко мучит зрение, как темный след на прибрежном песке, и то, что ты, может быть, окажешься из тех ангелов, которые пишут то ли через дефис, а я не смогу начать с тобой разговора без какой-нибудь глупости (как там на игольном острие? Клева? Ммм), а неустроенность, при которой только и могут, в общем, возникнуть подобные противуречия, и жизнь, полная отсутствия абсента, отсутствия, до дрожи в коленях, всего, что можно было бы заполнить (и как колесо, ЭВ, имеет ступку и потому может крутиться), восемь утра, сумерки, холодная ночь, зубная паста падает на шелковую пижаму, пустой контакт лист в айсикью и вконтакте, но только мертвые, ангел мой, ЭВ, вольны не обращать на это все никакого внимания.

Зримый пример того, что разрушает все тонкие связи: различие кодировок (у меня utf-8) и языков. Читаешь ли ты, душа моя, то, что я пишу тут тебе все эти годы, или имело смысл перевести на твой язык горних высей, овсянки (Дэниэла, Руперта, этого белобрысого чмо с вырожденческим лицом, боже мой, нет, нет, только не они!) и каменнолицых серафимов?

Hello, EW, angel, how do you do? I`m fine, thnx. London is the capital of Great Britain and is situated on the British iles. I`ll be with you there or not sometimes, poniala?
volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)

У земли как и у нас с тобой впереди долгий как жизнь путь.
Эпиграф

Охлократия, ангел мой, ЭВ, которая приключается порою со всеми нами, странами и людьми, действует как цирроз печени, поскольку вызывается приятными вещами: свободой, равенством и слезливым братством (ибо нет ничего ближе, чем застольное пение, а люди в очереди круглосуточного магазина чувствуют друг друга не в пример сильнее, чем сиамские близнецы - и зачем, зачем нас лишили всей этой полуночной любви?), - а разрушает исподволь, незаметно и расторопно: вот ты слегка свободен душой и беседуешь о высоком с задымленным овалом чьего-то прекрасного лица, а вот уже по твоему колизею прохаживаются гунны с разинутыми ртами. И что ты станешь делать с этим закатом Европы? Ждать рассвета, вынимать заначенное из холодильника, глотать обветренными губами, жадно и некрасиво, потом ты немного Микеланджело, петрарка и савонарола, доводишь себя до полного вангога, в туманном угаре идут оппенгеймер и Сахаров но это даже и вспомнить стыдно, просыпаешься с помятой рожей, немного тертуллиан, пьешь холодную воду, отфыркиваешься, бледнеешь.
Времена меняются, ЭВ, и мы вместе с ними, вопреки им, вместо них.
Я хотел написать тебе о любви, ангел мой, ЭВ, о том, как Тит водил Беренику на водопой, точно белую козочку, а она его, словно быка, но вспомнил только об ипподроме Тита, и том, как быки и козы пасутся на его траве.

Если бы ангелы были на небесах, ЭВ, они не летали бы Аэрофлотом. Тебе идет новая прическа, душа моя, очень.

Posted via LiveJournal app for iPhone.

volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)
Вот, милая ЭВ, погляди на нас, сирых, со своих зеленых равнин, смотри, сколько тут ненависти колышется вокруг, одна сплошная ненависть, мрачная и тугая завеса ненависти, и совсем почти что никакой любви. Не правда ли, ангел мой, каждому человеку в отдельности и всему совокупному человечеству гораздо больше бы пошло, если бы лежал он во гробе мертвый, руки на груди крест-накрест сложив, а его стройное туловище, этого человека, его тугие бока, его алые уста, его очи смоляные пожирали бы белые гадкие черви. Вот бы хорошо стало тогда на земле! Вот бы здорово стало, милая, если бы никаких вовсе человеков не осталось, заколосились бы нивы, зазеленели бы густые хвойные и широколиственные леса, замычали бы протяжно и страстно недоенные коровы, и только ты и сестры твои, ангелы, о ЭВ, если бы только ангелы носились над бездною, в горних вершинах, над пучиною морскою и бескрайностью полевою, везде и повсеместно - только ангелы.
Ведь до чего же люди жалки и глупы, до чего же они мизерны с точки зрения вселенской, их ведь, если так подумать, даже и с планеты Венера уже не разглядишь, не говоря уже о центре нашей горемычной галактики, до того они, люди эти, мелки и унылы, и незаметны. Ничего никогда у них, у пучеглазых, не было хорошего, сплошные крушения да разочарования, сплошные падения, а если иной из них кто и выбивался, воспарял, фотографировался там для журнала Вог или еще что совершал беспрецедентное, ты понимаешь, о чем я, ЭВ, ангел мой, то становилась ли жизнь его легка, и не была ли та легкость невыносима? Нет, отвечу тебе, ЭВ, не была его жизнь легка, и звезды над головою того человека горели по-прежнему тускло и малозаметно, реки же у стоп его не разверзали воды, дубравы не шумели отрадно и яростно, ничего не происходило, потому что только ангелы бестрепетны и неспесивы, люди же не таковы, ЭВ, а вовсе наоборот мерзки, гадки и алчны, и даже если порою кто из них и сделает мир лучше, то не намного и скорее по недомыслию и скудоумию своему, нежели специально. А ежели вдруг у кого становилась легкая жизнь, легкая как перышко и беспорочная, как подол твоего платьица, то легкость та была совершенно невыносима, отчего этот человек, легкий, как кусок пенопласта, решительно и навсегда обрывал свое пребывание на этой Земле, крохотном шарике, который и с альфы центавра-то простым глазом не разглядишь, не говоря уже о чертогах ангельских, зеленых равнинах и светлых долах, где ты пребываешь, о душа моя.
А потому твержу тебе, ангел, беги, беги сего сумрачного края, где нет никакого счастья, лети себе легко и вольно к тем далеким и славным мирам, где звезды крупные и яркие, как бриллиант Граф Орлов, я же стану причитать о тебе.
volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)
В телесно-прикладном искусстве (то есть искусстве прикладывания телес друг к другу), милая ЭВ, что-то неуловимое и ангелическое, вероятно, какая-то искорка вневременного экстаза, блуждания над водами, в общем, то технологически невероятное ощущение чувства внутреннего сгорания, когда от низких и низменных страстей (усталая тетенька кричит в помрачении: Да, засади мне, жеребечик, да! (Нет, ангел мой, ЭВ, я никогда ни от кого не слышал ничего подобного, но читал о людях, которые видели что-то такое в специальных фильмах) - нет ли в этом низменности самого скверного и дурного пошиба? Несомненно есть, равно как и искренность высочайшего полета) какой-то внутренний поршень толкает карданный вал позвоночника, и душа на чуть-чуть вылетает из плотных объятий туловища, как пробка из бутыли шампанского.

Зачем я пишу тебе это все, мой чудесный и далекий дружок, ЭВ?
Затем, что ныне я чувствую себя каким-то особенно бренным и принадлежащим миру (не то, что ты, ЭВ, совсем не то, что ты), я хрупок, как крылышко стрекозы, и слаб, точно облысевший Самсон (жизнь строга, как стригущий лишай). Вдали от тебя, о душа моя, я так долго вдали от тебя, и с каждым днем все отчетливее бег кислот и щелочей по моим венам, скрип моих суставов, рычагов и шестерен; склеп, который я называю собою, вся эта механика организма и химия организма, так нерушим и силен, что совсем скоро, видимо, томимый хладом стен, даже и в мечтах я не смогу парить рядом с тобою, как когда-то мог бы.
И если ты не придешь ко мне, ангел мой, ЭВ, то знай хотя бы: вот - глаза мои тусклы, как пуговицы, и движенья потеряли изящество, но когда я кричу кому-нибудь "Да, детка, да!" и извиваюсь в пароксизмах свободы, я, в конечном счете, мечтаю лишь о тебе.
volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)
Ты будешь проклят, проклят, проклят, милая ЭВ, вот, что говорят мне, едва я продираюсь сквозь лес этих запятых, сквозь мрачные руины этих тире и точек, сквозь буквы и звуки родного моего языка, который набухает в моей пасти, о, говорят они, ты будешь проклят, ты превратишься в зверя и станешь лежать, убитый, засиженный мухами, жалкий, на полу чьего-нибудь кабинета, и жирные дядьки будут заниматься любовью с худосочными тетьками на твоей шелковистой шкуре, а все оттого, о, кричат они, все оттого, что ты забыл свои корни, истоки свои позабыл, все эти простые, не требующие особого внимания вещи позабыл, гондон ты штопанный, скажут они мне, ты позабыл, мудила, свою ЭВ, ангела, и будешь за то гнить в аду.
О, ЭВ, ангел мой, милая, милая ЭВ, то время, что разделяет нас, то расстояние, что разделяет нас с тобою, подобно острому ножику, знаешь, такому, каким мама моя, ну, когда я был юн и, пожалуй, писался еще даже и в горшок, так вот, ЭВ, на рышке она покупала кости жвачных животных, кровавые ошметки коров и свинок, и ножом отделяла от костей клочки мяса, чтобы накормить ими меня, и это расстояние, милая ЭВ, что разделяет нас, подобно ножу, отделяющему те кости от того мяса.
Ты видишь, ЭВ, я в смятении, я говорил тебе верные, искренние и правильные слова, но сейчас (ты осталась той же, и слова остались теми же, и я, в общем-то, остался тот же самый: далекий, нелепый, смертный), когда время, разделяющее нас, превысило - в абсолютных единицах - расстояние, нас разделяющее, все старые законы рушатся, старые порядки нарушаются, и мы, оставаясь такими же, предстаем совсем другими, как будто постер с нашими фотографиями на стене заменили постером с другими нашими фотографиями, а мы глядим друг на друга из двумерности и не узнаем.
Милая ЭВ, кто бы ты ни была, я не помню лица твоего и не помню вкуса твоих слез, я позабыл шелест твоих крыл. Если ты слышишь меня, грянь со своих небес, чтобы и я услышал, если ты видишь меня (гляди, гляди, милая, вот я раскорякою, знаком нелепым лежу на темной земле), спустись, дабы и я узрел тебя, далекую, вечную, надежную, прекрасную, как янтарная капля, упавшая в воды прозрачного горного ручья, да так и застывшая в этой текучей глади.
Ангел мой, ЭВ, иногда я думаю, что мерное биение твоих крыльев - это всего лишь биение моего сердца, его полет, его стремительное падение.
volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)
Все эти слова, все эти вещи, все эти дни, что остались нам на двоих с тобою, ЭВ, ангел мой, дитя моей ненависти, эти дни (по меньшей мере до начала счастья, по большей - до самого конца времен) растягиваются, как резинка, знаешь, через которую прыгают девочки на спор, на щиколотках, на коленях, на бедрах, им нет конца (я падок на метафоры нынче, как мотылек на пламя), этим дням, щиколоткам, бедрам, выпуклым коленям, белозубым улыбкам, еще двойной эспрессо, пожалуйста, конечно, я сфотографируюсь с вами, -
Говоришь ты в своем холодном и западном царстве, ЭВ, ты говоришь с ними, ангел мой белокрылый, ты отвечаешь им, когда они на тебя пялятся твердыми бусинами своих глаз, ты улыбаешься им, когда их тычащие пальцы раздирают твою нежную плоть на ошметки фотографий и журнальных статей, вспышка, вспышка, ЭВ, вспышка, разряд, разряд, мы теряем ее, доктор, я теряю тебя, ЭВ, дитя моей страсти, я как рыба в темных глубинах, выискиваю твой след не по запаху даже и не на ощупь, а по смутным колебаниям вязкой среды, остаткам твоего присутствия, недопитым чашечкам кофе и окуркам тонких сигарет в весенних лужах, ЭВ, милая далекая ЭВ, я отстаю едва ли на шаг, где же ты, вот рука моя несется сквозь время и икс-игрек-зед простецовского нашего пространства (я знаю, ты и звезды растягиваете пространство, как железные шары резиновый лист), вот шевиот, крепдешин и атлас наряда твоего, вот осколки твоего смеха, вот, милая, ЭВ, боль моя, вот сейчас, мне все кажется, я коснусь, коснусь, коснусь, отчего эти секунды, милая ЭВ, ангел мой, эти дни, эти наши слова, все эти вещи тянутся так долго?
volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)
до чего легка, пустынна и безлюдна моя жизнь, милая ЭВ, ангел мой, и хоть ты ступай по ней влево, хоть иди вправо, хоть плыви, хоть лети даже, положим, и вперед, все равно ничего не изменится, те же барханы на горизонте, жаркое солнце над головою, ни облачка, нет, ни облачка, только где-то за периферией взгляда - твой смутный далекий образ. Я вижу, милая ЭВ, как ты летишь ко мне, паришь на крылах своих белоснежных, огромных, птичьих, над моею дубинушкою-головушкою, и жар отступает, кошмары и миражи перестают тревожить мой изголодавшийся, истосковавшийся рассудок, и блеклые, серые сны, неотличимые от реальности, растворяются, когда ты осеняешь мой путь своей тенью, ЭВ, только тогда, никогда больше. Я знаю, в твоих горних высях, где не бывает времени, где серафимы смеются и поют, как флейты и свирели, даже иной раз и по десять раз на дню, где водопады ледяные и огненные, утолительные, где пруды и озера кристальные, где мягко, светло и нежно каждый момент, и агнец, развалившись на траве, подпускает без страха к особе своей дикого свирепого льва, там нету дела до таких, как я, одиноких, усталых, бредущих по вытоптанной, выженной бескрайней пустыне, отчаявшихся, унылых, красноглазых, обоженных солнечным палением, не поднимащих почти лице свое к небу, а взгляд не отрывающих от земли, но я верю, знаю, надеюсь, предчувствую, что в те редкие моменты, когда я отвожу все же воспаленные глаза свои от постылой тверди, в небесах я различаю - едва заметный - взмах твоих нежных крыл.
volorin: (Угрюмая ухмылка Гермионы)
Вообще же, милая ЭВ, скажу тебе, засыпающей где-то в дальнем и невероятном краю, вот что:
прибавляются годы, шрамы и килограммы, люди то все напоминают ангелов, а то иной раз такое хуйло неумытое попадется, что хоть плачь, сам я то горю пламенем небесным, то остываю, точно зола, и единственное, ЭВ, ангел мой, что заставляет делать шаг ( а ты знаешь, как неприятно тяжек я на подъем и неловок на поворот) - это блеск твоих глаз, это твоя светлая улыбка, твое сияние, пробивающееся сквозь волглые туманы, сквозь мрачную тугую темень моих снов.
ps и холодное пламя, вырывающееся из подъездов на улице Юшетт.
В.

Profile

volorin: (Default)
volorin

December 2016

S M T W T F S
    1 23
45678 9 10
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 04:39 pm
Powered by Dreamwidth Studios